rus / ita

В этой книге каждый узнает себя…

5 / 2017
В этой книге каждый узнает себя…
Елена Штерн, переводчик и Ойген Руге, писатель, лауреат Немецкой книжной премии
Роман Ойгена Руге «Дни убывающего света», отмеченный Немецкой книжной премией, переведен почти на 30 языков. Переводчик Елена Штерн прожила историю каждого из героев, чтобы читатель увидел свет, который примиряет с прошлым и дает надежду на будущее.

СТИЛЬ: Ойген, название романа – «Дни убывающего света» — звучит печально. Это грустная история?

ОЙГЕН РУГЕ: В целом это роман о прощании с прошлым, а прощаться всегда печально. Действие романа происходит в основном в ГДР и еще немного — в России и в Мексике: четыре разных поколения по-разному переживают развал коммунизма. Для самых старых — это, конечно, трагедия: они верили в коммунизм, он был целью их жизни, и вдруг все начало рушиться. Следующее поколение уже относится к этому критически, хотя всё еще верит в некий гуманный социализм. Представитель третьего поколения, Александр, вообще сбегает из ГДР на Запад. И, наконец, его юному сыну, Маркусу, уже по большому счету все равно. Поэтому, конечно, в чем-то это очень грустная история. Хотя я думаю, что свет в ней тоже есть.

В чем же он заключается?

ОЙГЕН: За себя лично я скажу так: для меня это в каком-то смысле прощание и с собственным прошлым, которое было связано с социализмом, с ГДР. Я, как мой герой Александр, покинул ГДР, я не любил эту страну, и после воссоединения Германии отстранял эту историю от себя, не хотел о ней думать. А это неправильно: каким бы ни было прошлое человека или общества, важно сохранить и принять его как часть своей жизни. И вот в этом примирении с прошлым, как мне кажется, заключается свет. Понимание того, откуда мы происходим, кем были наши предки, какой была история страны, в которой мы живем, — это ключ к пониманию себя.

Для России эта проблема прощания с прошлым тоже актуальна?

ОЙГЕН: Думаю, да. Хотя сейчас я не так хорошо ее знаю: несмотря на то что родился здесь, за последние 40 лет я был в России всего три раза. Пятнадцать лет назад здесь было дикое время — как будто со всей силой хотели забыть и перекрасить прошлое. Был дикий капитализм. В какой-то мере это все напоминало ГДР: там все тоже произошло очень быстро, но не так дико. Мне кажется, что для русских, и для стран, которые входили в состав СССР, пора уже выработать свое отношение к прошлому. Не надо ностальгии по советскому времени, не надо желать его обратно, но нужно признать, что это часть истории: для каждого лично и для общества в целом. Хотя сейчас общество в России даже со сталинизмом не совсем справилось.

А что значит «справиться»? Елена, вы как-то сказали, что в романе нашли рецепт отношения к истории, который нужен России именно сегодня.

ЕЛЕНА ШТЕРН: В последнее время, особенно с 2014-го в обществе наблюдается тенденция, когда нас отбрасывает в точку, которая казалась давно пройденной. Например, когда мне было лет четырнадцать, я узнала, что Сталин был плохой, а сейчас он снова хороший — эффективный менеджер, чьи большие портреты на 9 Мая висят по городу. Это постоянное раскачивание от плохого к хорошему и обратно чревато тем, что оно ломает жизнь молодых поколений. Я думаю, нам пора занять более беспристрастную позицию по отношению к нашему прошлому: принять его и сделать выводы на будущее — без эмоциональных оценок. В романе Ойгена всё, о чем я говорю, очень хорошо видно на примере конкретных человеческих судеб. Ярые коммунисты Вильгельм и Шарлотта пострадали о того, что делали все, что прикажет партия, и в итоге прожили совсем не ту жизнь, которую хотели. Следующее поколение — Курт и его русская жена Ирина — верили, что все еще можно исправить, и их тоже постигло разочарование. Александр сбежал на Запад, руководствуясь принципом, что здесь плохо, а там хорошо. И только самый юный герой, Маркус, свободный от оценок «хорошо» или «плохо», получил шанс прожить жизнь, свободную от идеологии.

ОЙГЕН: А вообще, я не знаю никаких рецептов. Я просто написал историю, в которой есть шесть главных героев, и в каждой главе я последовательно занимаю позицию каждого из них. Потому что наша человеческая сущность, на мой взгляд, заключается в том, что мы в состоянии поставить себя на место другого человека и принять его точку зрения. Каждый из героев по-своему прав или не прав вовсе — это уж как хотите. Но они имеют свой взгляд на мир и на людей вокруг. Например, в центре этой истории — а она охватывает более 50 лет — стоит 90‑летний юбилей Вильгельма. Это событие описано шесть раз с шести разных точек зрения, и становится ясно, как воспринимают детали те или иные персонажи. Даже в резьбе на дверном молоточке кто-то видит рыб, а кто-то — львиные головы. Поэтому я думаю, что, вместо того чтобы судить кого-то или давать оценки, мы можем если не оправдывать, то хотя бы попытаться понять мотивы другого человека: какие обстоятельства вынудили его принять то или иное решение, почему именно так прожила свою жизнь. Мне кажется, это выход из многих современных конфликтов, в том числе и политических.

Елена, а как вообще получилось, что вы взялись за перевод книги? Вы ведь раньше не занимались литературными переводами.

ЕЛЕНА: Впервые романом в России заинтересовалось издательство «Логос»: в 2015 году его директор Олег Никифоров познакомился с Ойгеном на переводческом коллоквиуме и узнал о том, что есть такая книга. Я познакомилась с Олегом, благодаря Гёте-Институту, на встрече с Рихардом Ширахом — автором романа «Ночь физиков», который также был издан в «Логосе». Чуть позже я написала Олегу, что могла бы сделать художественный перевод, и он прислал мне на пробу первую главу «Дней убывающего света». Перевод переслали Ойгену, а он разослал его своим русским знакомым, чтобы они оценили качество. Было решено, что я могу работать над книгой, и так Новосибирск стал городом, где родился русский перевод романа.

Трудно было, учитывая, что в немецкий язык романа вплетены русские слова, зачастую звучащие весьма причудливо?

ЕЛЕНА: Трудно, потому что у меня нет переводческого образования — по специальности я преподаватель немецкого и английского языков. Случайно я поняла, что могу переводить устно, а в последнее время, читая переводные книги, заметила, что за русским переводом зачастую виден немецкий текст и порой даже теряется смысл, который может быть понятен только тому, кто знает исходный язык. Мне хотелось, чтобы полученный текст «Дней убывающего света» был именно русским: не резал ухо, не резал глаз и точно передавал смысл написанного. Для этого полученный текст я проговаривала вслух, чтобы понять, какие слова нужно убрать или заменить. Наверное, поэтому, когда на одной из творческих встреч мы читали роман вслух, Ойген сказал, что текст хорошо звучит. Да и многие слушатели сказали, что, на самом деле, это очень русский роман, просто написанный на немецком.

ОЙГЕН: Это русские считают, что он русский! В Америке другая ситуация: люди с удивлением отмечают, насколько близки эти персонажи к ним: «Странно, что в ГДР, за железным занавесом, они могут быть настолько похожими на нас». Говорят, что это американский роман, написанный на немецком. Это показывает, что и другим народам эта история не чужая. Хотя в России перевод, в самом деле, получился особенно удачным, и я не удивлен, что русские воспринимают это как нечто дорогое для них.

ЕЛЕНА: Это правда. Например, мне как читателю эта история оказалась дорога, потому что она — и про мою семью. Я узнала себя, своего папу, свою бабушку. Я вспоминала бабушкину речь и отчасти вкладывала ее в уста русской бабушки Александра. Так что это книга про каждого из нас на фоне большой истории.

Ойген, вы сказали, что понимание и принятие прошлого является выходом даже из политических конфликтов. Как вы видите это в современном мире?

ОЙГЕН: Скажу на примере Германии. Немцы в принципе не понимают Россию: они не понимают, что здесь происходит, и поэтому часто судят несправедливо. Возьмем все эти события с Украиной, с Крымом: немцы не знают, что Крым значит для России, какое она вообще имеет к нему отношение. Для них Крым — это украинская земля, на которую вторглись русские. Это всё, что немцы сегодня знают. Если бы в этой ситуации все стороны действительно постарались понять друг друга, то, я думаю, выход был бы найден. И это касается не только России и Германии. Европа, США — я считаю, что нужно понимать и сохранять те ценности и те отношения, которые связывают страны между собой. Связывают гораздо глубже, чем любая идеология и геополитика.

Какое самое светлое воспоминание осталось у вас о России?

ОЙГЕН: Русский язык — язык моей матери. Несмотря на то что я говорю по-русски не так уж хорошо, этот язык звучит для меня очень ласково, очень нежно, трогает меня.

Дом был маленький. Кухня, комната. Посреди дома – печь. На печке спала баба Надя. Мама и Александр – на кровати.

Двор: баня, сарай. Черно-белую собаку на цепи зовут Дружбой. «Дружба» значит «Freundschaft». Freundschaft лаяла. Цепь громыхала. Баба Надя ругалась:

 – Дружба, заткни пасть!

Буренку звали Марфой. Свинью – просто свиньей. Как Вильгельма – просто Вильгельмом.

Свинью он боялся. Когда ее выпускали, она носилась по двору и визжала. И Дружба тоже боялась свинью. Зато Дружбу можно было не бояться. А гулять с ней. Вообще все было можно. Можно было залезть на крышу. Можно было бродить по огромным лужам. Только вот в лес нельзя.

– Ни шагу в лес, – сказала баба Надя. – Ведь в лесу заблудишься. Волки сожрут.

– И останутся от тебя только рожки да ножки, – приговаривала баба Надя.

– Ну перестань, – обрывала ее мама. Но в лес ходить не разрешала.

– Там и мошкара может сожрать заживо, – говорила она.

Но он не верил в это. Уж скорее волки.

Ойген Руге, «Дни убывающего света», 2011